Category: здоровье

Category was added automatically. Read all entries about "здоровье".

helnwein

Про Большую Жару.

.
Я пережил Большую Жару.

Вернее, не пережил, а меня вывезли. И Ленку тоже вывезли. Я еще говорю – Лен, пойдем гулять, а она лежит улыбается вся в муравьях, глаза муравьи съели, но мне сказали, что ее тоже вывезли.
Во дворе сложены были столбы, такие длинные черные столбы, пропитанные дегтем, и они лопались вдоль, потому что были все сухие.
Мне говорят – вот ты помнишь, ты подошел к бабушкам поздороваться, а бабушки сидят но уже все сухие. Давно сидят.
Нет, не помню.
Или вот еще у меня спрашивают– ты помнишь, как Машина Привезла Воду ?
Ну да.
Дышащая домна. Решетка, забитая огромными стрекозами, жуками, слюдяными крыльями доисторических насекомых - Радиатор. У Машины были клыки, громадные железные клыки – я подошел чтобы подержаться за клык.
Шершавое горячее железо.

Дачная бочка – чугунный чан, вросший в землю – высохла до дна. Хотя нет, дна я просто не видел, я держался за неровные горячие края бочки и смотрел в бездонную темную шахту – воздух там был сырым и гулким, я знал, что внизу, на самом дне, оставались темные обитатели чана.

И я все вслушивался, вслушивался в их подводный ход.
little red

Портье

1. Пистолет хороший, тяжелый.

Осколки зеркал были вмурованы в глинобитные стены – для красоты. А портье там был в cиней шапочке; «Отнесите в сто шестнадцатый», - сказал я ему, а сам пошел наверх пешком. На лифте я не хотел, там был плохой лифт, шерстяной лифт – узкий тесный лифт, обшитый изнутри персидским ковром. Он не шел, он полз вверх, медленно, цепляясь за медленную железку на каждом этаже, и хотелось уже чтобы он сорвался, потому что дышать было нечем. Жарко было. Кондиционера в номере не было, конечно. И кровать была о восьми ногах – там все кровати были о восьми ногах. Пистолет я провез в чемодане, просто так взял и провез, он был тяжелый и спокойный, я любил его держать, это был мой хороший холодный пистолет. А с утра кончики пальцев немели. Я мылся под душем, горячей водой и водой холодной, зажмурившись, чтобы жидкое мыло не попадало в глаза, но пальцы все равно немели, я начинал их чувствовать только днем.

2. Коробочку в угол зашвырнул.

Я знал, конечно, зачем меня вызвали. Рано или поздно все должно было этим закончиться, рано или поздно я и сам сорвался бы. Я приходил и сразу падал на кровать, но иногда я просто сидел за столом напротив зеркала и отдыхал, подперев голову пистолетом, закрыв глаза. Руками я поддерживал железную опору, балансировал, головой покачивая. Рукояткой пистолет упирался в стол, а стволом – в мой подбородок, в нижнюю челюсть. Все равно через неделю я купил антидепрессант. Я его купил когда пальцы стали неметь. Это была белая пластмассовая баночка и внутри гремело. А на этикетке была изображена танцовщица и она была вся в лентах. Вся.
Я, как только увидел, что она вся в лентах, тут же закинул банку куда-то в угол, за кровать о восьми ногах, и она там загремела. Но потом я успокоился, нашел эту банку – внутри были гранулы, жесткие и какие-то мыльные, на вкус они были как мыло.

3. Легко.

Никакого толку от них не было, конечно. Я отдыхал на пистолете, подперев им голову и закрыв глаза, как обычно - чтобы в зеркало не смотреть. Балансировал, головой покачивая. Рукояткой он упирался в стол, а стволом – в мой подбородок, в нижнюю челюсть. Он так удобно, жестко и холодно туда упирался, но холод постепенно проходил – от моей руки нагревалась сталь. Руками я поддерживал мою опору, большой палец лежал на спусковом крючке – я закрыл глаза и тут вспомнил, и тут подумал, что она вся в лентах, нажал сильнее, преодолевая преграду, медленную пружину и вдруг легко сорвался: Клац !, железо долбануло снизу в челюсть и об стол и я еще подумал: а почему это -


+ + +



Лифт был тесный, шерстяной и жаркий, и он шел, полз медленно-медленно, и портье подумал, что вот, чемоданы и шапочка синяя. Что ничего уже не будет. Он коснулся кончиками пальцами ворсистой стенки лифта, улыбнулся и вспомнил того, из сто шестнадцатого номера, дыру в потолке и веерообразный рисунок крови на стенке; «Клац!», подумал он, когда лифт зацепил медленную железку; ему стало легко и забавно, будто всего его выстелили изнутри шершавым ворсом, и все вился, вился орнамент без мысли - осколками битого зеркала, цветными окошками глинобитных узоров; картонным и легким был его череп, и персидская пыль вместо крови, а вместо костей – шерстяные волокна, и когда лифт пришел наконец на четвертый этаж, его нашли там на полу - всего высохшего и измочаленного, будто выжатого – раздробленные кости держались на одних сухожилиях, бумажный раздавленный череп свернулся набок, и с тех пор никто уже не пользовался лифтом – людоедом.
helnwein

Волчянка

Есть такая болезнь она называется волчянка. Это когда у тебя начинает сначала кожа краснеть, она становится вся красная, а потом идёт складками. Ты весь идешь красными и сизыми складками, и все кости ломит, и они начинают расти не так – вобщем, морда становится у человека как у крокодила или как у собаки какой-то. Красная вся. Вот. И все чешется, и начинаешь весь чесаться, а чешется так, что человек ногтями начинает сдирать с себя кожу – с лица там, с рук, везде, потому что терпеть нельзя. Ну, больно конечно, но чешется еще сильнее чем больно, и вот человек сдирает свою кожу, прям до кости. И от боли воет, страшно так воет - вот поэтому болезнь и называется волчянка. И вот когда одни ободранные кости остаются, скелет то есть один, только тогда наконец человек умирает. А люди, как увидят больного волчянкой, сразу бегут, потомучто она заразная, а человека который умер закапывают как собаку потому что это уже считается как бы и не человек. Вот такая болезнь волчянка.
helnwein

Сергей Борисович и Карлсон

Посвящается nadeyka_sh.

Жил-был… Как бы назвать его. Сергей Борисович.
Дальше он нарисуется сам, под звуки имени. Это старик, похожий на больную птицу или сломанный зонтик. Пижама в рябой коричневый цветочек, красные слезящиеся глаза, большой горбатый нос, как у Гессе, и длинные седые волосы, все желтые от сигаретного дыма.
Но он уже и не помнил, когда курил последний раз. И кем он был до того. И сколько он уже здесь. Днем он видел окно, белую стену, по которой ползла решетчатая тень рамы, и капельницу. Еще он мог видеть свою руку в пижамном рукаве - желтую и высохшую, всю в старческих пятнах. В полдень, когда боль становилась нестерпимой, Сергую Борисовичу кололи лекарство. Через какое-то время боль становилась тупой, но ей на смену приходило то, что он мысленно называл «горками» - чувство обрывающейся тошноты, когда, закрыв глаза, будто летишь вниз, вниз, вниз. А вечером открывали окно и проветривали палату, и Сергей Борисович, открыв глаза, видел, как красное солнце просвечивает капельницу насквозь.
Но этим вечером солнца не было, свет кто-то загородил.
Сергей Борисович открыл глаза и увидел, что в окне сидит большой карлсон.
Карлсон сидел и смотрел на улицу, Сергей Борисович видел его коническую голову, прямой затылок, весь заросший рыжей звериной шерстью, и торчащий из грязной брезентовой спины ржавый винт с погнутыми лопастями. Мощными четырехпалыми лапами карлсон упирался в подоконник; короткие пальцы с квадратными ногтями были все перемазаны мазутом. От карлсона пахло кабаном, соляркой и сапожной ваксой.
«Карлсон», - сказал Сергей Борисович и сам удивился - его голос прозвучал как тихий свист. «Карлсон, когда я умру ?»
Карлсон, оставась неподвижным, медленно повернул голову – голова у него вращалась, как у совы или куклы – и посмотрел на Сергея Борисовича безо всякого выражения. Глазки у карлсона были маленькими и мутными - роговица отслаивалась. Редкие железные зубы торчали из полуоткрытого рта.
«Хр» - сказал карлсон. «Хр. Хр. Х-ррррррр ».
И с его отвисшей нижней губы потекла слюна.
Он повернулся к Сергею Борисовичу всем туловищем, и Сергей Борисович увидел, что в животе у Карлсона торчит черное кольцо. Карлсон просунул в кольцо палец с силой выдернул его вместе с мокрой ржавой цепью; внутри у карлсона все заклокотало и забулькало, винт медленно, со скрежетом начал вращаться, и тогда карлсон, судорожно кашляя, снова рванул кольцо как чеку гранаты. Из ушей и ноздрей карлсона потекло черное масло, закапало на белый подоконник, кашель перешел в мерное тарахтение и винт заработал вовсю.
Карлсон перевалился через подоконник в комнату, но не упал, а завис в воздухе. Потом карлсон подлетел к Сергею Борисовичу, схватил его за волосы, сдернул с кровати, протащил вдоль комнаты, повалив ненужную уже стойку с капельницей, и прыгнул за окно, в апрель.
Сергея Борисовимча обдало теплым воздухом и вечерним мотоциклетным дымом, они все падали и падали вниз, и Сергей Борисович подумал – «Горка». Они почти касались верхушек деревьев, когда падение замедлилось. Высохший Сергей Борисович был легок как мумия, и карлсон полетел, понес его над верхушками больничных тополей, над трубами шинного завода и остывающими цинковыми крышами, все дальше и дальше, медленно набирая высоту.
helnwein

Утренняя дыхательная гимнастика

1. Вдох

Они все сидели в застекленном шкафу кабинета природоведения. Тут была и пучеглазая Крупская с картонными зубами, и полуЛенин, торчащий из красного броневичка - в мятом пиджачишке, с нарисованными бусинками-глазами, и вислоухие рыбы без перьев, и даже высохшее чучело Колобка. Шкаф запирали на ночь. Но у меня была карточка, электронный пропуск.

2. Выдох

Филькер образовался случайно, прямо на работе. Просто так совпало. Привычно прислонив карточку к щитку и увидев зеленый огонек, резко потянул на себя дверь и тут зачем-то вспомнил это простенькое заклинание. Вот он и образовался, на грани яви и электрического поля, прямо в конце коридора. Я стоял, держа дверь, и смотрел, как полупрозрачный Филькер (попросту Филя) мотается взад-вперед между стенами, как аквариумная рыбка в банке. Мозга у Фили не было – с ним нужно было что-то делать, пока на него не наткнулся кто-то другой. От прикосновения Филя разваливается на части и тает, как сахар, но тот, кто его трогает, получает ощутимую электрическую встряску. И потом – как бы я объяснил, что здесь делает Филя ?

3. Вдох

К этому моменту я уже понял, что сплю. Я держал дверь, а сон шел по инерции.