Category: кино

Category was added automatically. Read all entries about "кино".

little red

На середину площади не надо ходить.

Все огни — огонь.
Х.Кортасар.



Море блестит через зубчатые листья. Я лежу на теплой каменной кладке, наверху старой стены, меня скрывает ветка дерева. Я их всех вижу, а  они меня нет. Просыпаюсь и всех-всех вижу. Вот они опять приехали, выходят из автобуса на раскаленную солнцем площадь, побольше и поменьше, белые, и красные, и синие, и разноцветные. Некоторые катят такие квадратные штуки на колесах, они шумит, раньше я их боялся, а теперь нет. Они мне не сделают вреда.

На середину площади не надо ходить. Там какие-то заросшие травой черные камни и не надо туда. Днем горячие камни мостовой обжигают лапы, а ночью туда тем более не надо ходить. Камни на площади гладкие-гладкие, горячие, а ночью холодные... истершиеся камни, они всегда тут были. И раньше. Но я не знаю,  что значит 'раньше'... Вот раньше было холодно и не было автобусов и людей,  а сейчас тепло. А потом снова не станет автобусов и людей, будет холодный ветер с моря, прямо в шерсть, и есть хочется, но потом все равно будет снова тепло. Вон в тени вдоль стены скользит, как тень, Серый. Это он мне ухо порвал. Ну, а я тоже располосовал ему всю морду, когда он сунулся ко мне сюда, за угол. Ну вот, я сижу тут в тени листьев, на стене, иногда выхожу, а иногда просто сижу или сплю. Но когда они подходят, большие и небольшие, и видят меня, я просыпаюсь, потому что иногда оставляют поесть. Тянут руки, но трогать себя  не даю. Хуже всего, когда они орут и визжат, особенно те что помельче. Я спрыгиваю сразу назад, в тень к дереву, там дерево шершавое и его можно когтями драть… Да, визг был. И стон, стон стоял везде. И дым, был горьковатый сладкий дым, раньше это был большой город, это сейчас здесь только маленькая деревенька у моря, стершиеся камни площади, несколько деревьев… 

Я ее сразу заметил, как только она вышла, заметил и голову поднял. Она была не такая как все они, даже издалека не такая. Он  все разноцветные и толстые и все какие-то обтянутые и шумные, а она была в чем-то длинном, в длинном сборчатом таком и узком и матовом — как бы струящемся, когда она шла; тонкие руки и выступающие ключицы и черные волосы, короткие и вьющиеся кольцами, и она сразу меня увидела. С ней кто-то был, но я не помню. Он сказал: «Ого. Ай да котик». Тон был насмешливый, ненавижу такой тон, но мое внимание было уже не с ним, потому что видел ее уже близко, с моей стены почти вровень со мной, ее глаза, у нее были темные немигающие глаза и тихий голос. 'Какой странный цвет... как .. Как медь'. И потом, еще тише:  «Он не котик...» И, обращаясь ко мне : «Ты ведь мужчина, да.. ? Мужчина и свирепый воин». 
«Пойдем' - услышал я,- это к ней опять обращался тот, Кто-то - Ухх, как он смотрит, это ж дикий котище, поцарапает еще...» И они ушли. А потом стемнело, и я уснул.

Но я не долго спал, меня разбудил крик, люди бежали от автобуса и был запах гари, на площади горел огонь. Я вскочил на все четыре лапы, шерсть стала дыбом. Горел один из пустых автобусов. Был топот многих ног и крики - бежали тушить - и был дым, я спрыгнул со стены и шарахнулся в тень, потому что на площади было ярко от огня. На площади было ярко от огня, потому что они все туда сбежались. Их было видно как на ладони. Мы прорвались с моря, со стороны порта, а те что зашли с северных ворот уже потеряли многих людей, и когда зажгли город с трех сторон, не щадили уже никого. Визг стоял над городом, визг и плач. Они все бежали к центру площади, к храму, большие и маленькие, многие со своими пожитками и скарбом, и это было то что нам надо, потому что храм тоже горел и их было видно как на ладони, когда началась резня. На камнях можно было споткнуться, скользкими были камни. Из доспехов на мне оставался только медный панцирь-торс, шлем с меня сбили еще днем, поэтому она сразу и узнала меня. И я ее тоже - сразу ее узнал и схватился за меч, рукоять меча скользила в руке от крови. Она была в этом своем узком длинном платье, черные волосы растрепались медузообразно, она закрыла рот ладонью и я видел только ее глаза и отблеск пламени в них, ужасом было искажено это лицо, но все равно она оставалась красивой, самой красивой на свете. Храм полыхал уже вовсю и раскаленное горящее дерево казалось прозрачным через квадратный каменный проем между колоннами входа. Она бросилась, закрыв лицо руками, прямо в эти двери, и я за ней. Кажется, позади орали 'Стой, назад !', а дальше был рев пламени и треск ломающегося дерева и грохот, когда стропила рушились вниз.

-
Ну вот. Я сижу тут в тени листьев, на стене, иногда выхожу, а иногда просто сижу или сплю.Когда тепло, сюда приезжают автобусы с людьми. Их ведут к середине площади, туда, где лежат заросшие колючей травой черные каменные блоки, торчат обломки колонн - все что осталось от храма. А когда холодно, автобусов нет. Сейчас холодно и ветер с моря забирается прямо в шерсть. Я теперь один, Серого увезли. Поставили большие железные клетки и положили рядом еду, а когда холодно, очень хочется есть, и туда пришел Серый и еще многие коты с дальней улицы, их всех закрыли в клетки и увезли. Я не знаю, сколько раз было тепло и холодно и потом опять тепло с тех пор. Я теперь мало хожу,  трудно стало ходить и лапы болят, чтобы прыгать вниз. Меня легко узнать — я большой, у меня короткая шерсть медного цвета, одно ухо порвано. Я обычно сижу на старой каменной стене, той, что прикрыта ветками, прямо рядом с остановкой. Когда будет тепло, снова будут люди и автобусы, может быть, она снова приедет.
little red

Ковбои

.
Рано или поздно становишься тем, чем видел когда-то себя.

Там были разные красивые машинки.
Они забавно шуршали по паркету, и шорох сбивался на стыках.
Одна была совсем открытой, так что видны были сиденья и приборная доска, и был еще длинный блестящий грузовик.
А еще были ковбои.
У ковбоев были серые и черные шляпы. Мягкая пластмассовая шляпа ковбоя снималась вместе с половиной головы. Туловище – рубашка с рукавами – было у каждого ковбоя своего цвета.
Были ковбои в черных рубашках, и в синих рубашках, и в белых рубашках, и в красных.
У них были ремни – черные, с кобурами. Ремень кольцом насаживался на пояс, а сверху надевалось туловище.
В вечно согнутую кисть руки можно было вставить пистолет.
Мягкие серебряные пластмассовые пистолеты были сложены горкой, а рядом - разного цвета торсы, и ноги, и головы. Из них можно было собирать разных ковбоев, потом – разбирать, а потом опять собирать и опять разных.
Вот этот - в синей рубашке и черных джинсах – идет по улице.
А вот другой – в рубашке белой, в синих джинсах и с половиной головы - едет на машине.
А этот, в ярко-красной рубашке, в черных джинсах – стреляет из мягкого серебряного пистолета.

+

Когда выходишь из морозного офиса в пекло, будто под свод, то в первые минуты кажется, что рубашка - только что из-под утюга. Невесомая горячая ткань над поверхностью кожи.
Я сложил крышу, машина летит по бетонной взлетке и воздух рвется как ткань, обхожу огромный трейлер, ревущую гору из сверкающего железа, бампер и пороги его украшены никелированными черепами, и шевелятся волосы от горячего ветра.
А по всему тиру стоит оглушительный звон, револьвер тяжело отдает назад и вверх, пахнет порохом и закладывает уши от выстрелов, и щиплет глаза.

Только всё это мне уже не нужно.
helnwein

Вавилон

Васильки выгорели, я нигде больше не видел таких бледно-лиловых васильков и ещё там стояла большая бочка с хлоркой - туда окунали головой Модубадзе потому что он был тормоз.
И мухи были везде. Помойка представляла собой гудящее, как орган, скопище мух, под которым ничего было не разобрать; они ползали по лицу, по глазам, забирались в нос. Мумии на койках, все облепленные мухами - это спящий наряд; швабру я держал в руках гораздо чаще автомата, мы закутывались в простыни с головой, дышать нужно было сквозь простыню, чтобы мухи не забрались в рот. Зубная машина была в санчасти и кресло с ремнями, это была вавилонская машина, коленчатый кошмар с приводами и блоками - педальная зубная машина, она работала по принципу гончарного круга - поэтому, наверное, у меня никогда не болели зубы, а швабры были - железные прутья, сваренные Т-образно, там вообще было плохо с деревом и когда сбежал Модубадзе, то его разглядели в бинокль с сопки, потому что в бинокль с сопки хорошо видно на следующий день когда плохо с деревом.
А перед столовой мы окунали руки в кашу из хлорки.
Нас повезли в город смотреть фильм, там было темно и можно было спать, фильм был чёрно-белый и я не помню про что потому что сразу заснул, а везде вокруг было стрекотание кинопроектора и голос за кадром, везде был огромный, монотонный, грохочущий голос диктора за кадром: КОВРЫ НА СТЕНЕ…. КОВРЫ НА СТЕНЕ – КОВРЫ ГЛУШАТ ШЕЛЕСТ ПЕСКОВ
helnwein

Нисяв

Слова мелодичной песни на чужом языке - соблазнительно-глубоки. Помню растущее (по мере овладения английским) разочарование от текстов, которые я до того раскрашивал цветами собственного воображения. Любовно развешанные по стенам моего музея картины заменялись какой-то дрянью – то пролеткультовскими открытками, то пожелтевшими фотами из бульварных газет, а то и вовсе чем-то непотребным, вроде обертки от недоеденного гамбургера.

Поэтому – намеренно – не хочу слышать перевод этих стихов («Красный тундровик», 11 (584), июнь 2002). Разрисую-ка их лучше сам…

Ханзер Нисяв Нелеси

=Как Оно Было Тогда=

Нисяв небян пумна
Пондан ядэр нисяв.
Кино хардан сими
Пили водар нисяв.

=Помню, как совсем маленькими мы ходили в кино.
Кино помещалось в длинном-длинном доме, сложенном из железнодорожных шпал.
Мы пили теплую газированную воду, которую привозил из города дядя Пондан=.

Кино экран танэ –
Небяхан сырцеты.
Вэвар ахабабта –
Нёхом хамдасеты.

=В доме было темно, белый экран мигал, и мы, как завороженные, смотрели в одиннадцатый раз «Фитиль» и «Покорение Ермака Сибирью». Мерцающая тень шла по нашим лицам, широко открытым глазам, и отсвечивали пухом воротники наших курток=.

Школа нёход нисяв,
Небяв хана сеты.
Нуди ня амбабти –
Сярпяв ялумсеты

=Помню, когда было очень холодно, ниже 50 градусов, мы не ходили в школу.
А потом школа закончилась. Тетенька в толстых очках дала нам маленькие картоночки с синими серпами наизнанку=.

Пунарка нисями,
Сей ний ядём минась
Тикыхэд небяхан
Нудамда вэнгалась…

=Помню еще как пунарка* покрикивала на свое стадо**, пыхтение и скрип снега. А потом старый Председатель, с головой, похожей на тыкву, задумчиво кивал)=.

Нока вадам нись мэс,
Небян илебц илась..!

=В общем, когда я был маленьким, все было заебись..!=

-------
* Пунарка – женщина, пасущая пунов (см)
** …свое стадо: Пуны (сухопутные родственники Стеллеровой коровы ) широко использовались народами Крайнего Севера для протаптывания дорог в глубоком снегу.