Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

helnwein

(no subject)

Страшную книжку, книжку про Луну, я знал еще до того как научился читать. В тех примитивных картинках была какая-то завораживающая сила и ритмика – они затягивали, и научиться читать тем более хотелось потому, что никто не мог объяснить их.
У Луны есть тёмная сторона, куда никогда не попадает свет.
Дядя умер, но дядя не умер.
И до сих пор, открывая её, я чувствую лёгкую дрожь.

29.01 КБ

Ежи Жулавски, «На серебряной планете (Рукопись с Луны)», 1969.
Иллюстрации С. Жеховского, 1956.
helnwein

Про мышь.

"Матушка, а братец сидит у двери, и такой он бледный-бледный, и яблочко у него в руке."

Меньше всего я почему-то боялся сказок братьев Гримм, тех старинных, еще не отредактированных, где король убивал своих детей, чтобы смазать их кровью статую любимого слуги, Верного Иоганнеса. Где голова мальчика, отрубленная крышкой сундука, падала в темноту на груду яблок, отец мешал деревянной ложкой черную похлебку, а птичка над его головой пела: «Меня мачеха убила, а отец меня поел, a Марленикен-сестричка мои косточки собрала, в шелковый платок связала да под деревом сложила».
Все они подчинялись своей нехитрой пряничной логике – головы прирастали, дети оживали и плясали, взявшись за руки, вместе с верным слугою, на мачеху сваливался мельничный жернов, а злодея закатывали в обязательную бочку с гвоздями и серой, из которой шел правдоподобно изображенный художником дымок –«тут и сказке конец».

Гораздо хуже была сказка про Синдбада, где на плечи герою влезал черный, с оскаленными зубами старик, пинал его пятками и гнал на водопой, как осла.
Еще была сказка о том, как у мальчика вырастал горб и огромный нос.

Но хуже всех была сказка про мышь.

Темная то была сказка. Огурцы были главными ее героями. Откровением было уже то, что те, кого растят для единственной цели, чей удел - быть сорванными, порубленными, засоленными в бочках, съеденными – жили своей жизнью в своём зеленом, шишковатом мире – мирились, ссорились, нянчили детей. Повторяя форму месяца, качалась в ночи колыбель, и маленький Огуречик, похожий на амебу или морскую губку, навсегда запомнил слова нехитрой песенки: - «Не ходи… » - пела ему мать, «Там мышка живет…» «Тебе хвостик отгрызет»… Ясно было, что колыбельная была утешительным заклинанием: так в белой пыточной камере с креслом и разложенными на столике сверкающими инструментами слышишь: «Вот глупый. Не бойся тётю». Что «мышка» была совсем не мышкой, нет – сквозь текст сквозило нечто Настоящее, то, чему нет и не может быть имени, а «мышка» была лишь утешением, «мышка» могла быть россыпью ржавых гвоздей, разверстым канализационным люком, созвездием, чем угодно, только не серым маленьким зверьком.

Не ходи.

Он вырос и пустился в странствие по горам и долам – и, будто в подтверждение моей страшной догадки, встречая разных существ – сову, и лисицу, и пернатого черного волка, и даже человека, красного, с железным ножом в руке, спокойно отвечал каждому: «Я тебя не боюсь. Я боюсь только мышь». И страшилища отступали, потрясённые.
А потом он встретил Смерть.
Но что похожа Огуречная Смерть ? В плаще и треуголке, из-под которой свисал длинный пупырчатый нос, вырастала она из тумана, закрывая полнеба.
«Я тебя не боюсь», - отвечал Огуречик. «Я боюсь только мышь». И Смерть – уходила. Но на этом месте я просил бабушку прекратить чтение, потому что уже знал, что Настоящей Мыши не будет, что снисходительный автор, успокаивая читателя, сведет героя с комическим грызуном, хаха, рассмеется Огуречик, глядя на перепуганного зверька сверху вниз, так ты и есть та самая мышь ?

Ты не можешь быть мышью.

Так во сне, пройдя через знакомую черную лестницу и чужую дверь я, узнаю свою квартиру сквозь чужие, давно прожитые в ней жизни – вот в этом углу стоял холодильник, а вот неизвестно как уцелевшая дверная петля, вот зарубки на косяке, едва различимые за слоями краски – пять лет, шесть лет, семь. Но когда я открываю дверь своей – бывшей своей – комнаты, то шагаю с порога вниз - там обрыв, из бетона торчат ржавые обрезки арматуры, и отвесная стена уходит вниз, в темноту.
helnwein

Сергей Борисович и Карлсон

Посвящается nadeyka_sh.

Жил-был… Как бы назвать его. Сергей Борисович.
Дальше он нарисуется сам, под звуки имени. Это старик, похожий на больную птицу или сломанный зонтик. Пижама в рябой коричневый цветочек, красные слезящиеся глаза, большой горбатый нос, как у Гессе, и длинные седые волосы, все желтые от сигаретного дыма.
Но он уже и не помнил, когда курил последний раз. И кем он был до того. И сколько он уже здесь. Днем он видел окно, белую стену, по которой ползла решетчатая тень рамы, и капельницу. Еще он мог видеть свою руку в пижамном рукаве - желтую и высохшую, всю в старческих пятнах. В полдень, когда боль становилась нестерпимой, Сергую Борисовичу кололи лекарство. Через какое-то время боль становилась тупой, но ей на смену приходило то, что он мысленно называл «горками» - чувство обрывающейся тошноты, когда, закрыв глаза, будто летишь вниз, вниз, вниз. А вечером открывали окно и проветривали палату, и Сергей Борисович, открыв глаза, видел, как красное солнце просвечивает капельницу насквозь.
Но этим вечером солнца не было, свет кто-то загородил.
Сергей Борисович открыл глаза и увидел, что в окне сидит большой карлсон.
Карлсон сидел и смотрел на улицу, Сергей Борисович видел его коническую голову, прямой затылок, весь заросший рыжей звериной шерстью, и торчащий из грязной брезентовой спины ржавый винт с погнутыми лопастями. Мощными четырехпалыми лапами карлсон упирался в подоконник; короткие пальцы с квадратными ногтями были все перемазаны мазутом. От карлсона пахло кабаном, соляркой и сапожной ваксой.
«Карлсон», - сказал Сергей Борисович и сам удивился - его голос прозвучал как тихий свист. «Карлсон, когда я умру ?»
Карлсон, оставась неподвижным, медленно повернул голову – голова у него вращалась, как у совы или куклы – и посмотрел на Сергея Борисовича безо всякого выражения. Глазки у карлсона были маленькими и мутными - роговица отслаивалась. Редкие железные зубы торчали из полуоткрытого рта.
«Хр» - сказал карлсон. «Хр. Хр. Х-ррррррр ».
И с его отвисшей нижней губы потекла слюна.
Он повернулся к Сергею Борисовичу всем туловищем, и Сергей Борисович увидел, что в животе у Карлсона торчит черное кольцо. Карлсон просунул в кольцо палец с силой выдернул его вместе с мокрой ржавой цепью; внутри у карлсона все заклокотало и забулькало, винт медленно, со скрежетом начал вращаться, и тогда карлсон, судорожно кашляя, снова рванул кольцо как чеку гранаты. Из ушей и ноздрей карлсона потекло черное масло, закапало на белый подоконник, кашель перешел в мерное тарахтение и винт заработал вовсю.
Карлсон перевалился через подоконник в комнату, но не упал, а завис в воздухе. Потом карлсон подлетел к Сергею Борисовичу, схватил его за волосы, сдернул с кровати, протащил вдоль комнаты, повалив ненужную уже стойку с капельницей, и прыгнул за окно, в апрель.
Сергея Борисовимча обдало теплым воздухом и вечерним мотоциклетным дымом, они все падали и падали вниз, и Сергей Борисович подумал – «Горка». Они почти касались верхушек деревьев, когда падение замедлилось. Высохший Сергей Борисович был легок как мумия, и карлсон полетел, понес его над верхушками больничных тополей, над трубами шинного завода и остывающими цинковыми крышами, все дальше и дальше, медленно набирая высоту.
helnwein

В гостях у сказки.

Посвящается pupa



I

Однажды из моего шкафа пропал деревянный человек, Пиноккио. Его привез из командировки отец чтобы подарить дочке какого-то начальника, но по непонятной причине дарение не состоялось. Маленький нескладный человек так и остался стоять в шкафу, за стеклом. И я так привык к нему, что уже не позволил никому отдавать.
Пропажа обнаружилась на третьи сутки. Кто-то воткнул прямо у моего подъезда палку, а на неё насадил голову Пиноккио. Глаз не было – вместо них были дырки. Туловище, без рук и без ног, я обнаружил в тот же день у помойки. Оно было все обожжено и оплавлено.
Я не мог просто так выбросить голову с туловищем и закопал их на пустыре.
Автора я вычислил без труда. Это был Г.Ш. (назовем его Гоша), одноклассник. Останавливаться на причинах не буду, это неинтересно… Люди завистливы и жестоки. Дети особенно.
Гоша, видимо, хотел насладиться зрелищем «страдающий Д, носящийся по школе в поисках супостата». Но такого удовольствия я ему не доставил.
- Вот, - грустно сказал я Гоше утром в школе, – какие-то уроды Буратину моего сломали.
Теперь, - добавил я после паузы, – уж не знаю, что с ними будет.
- О да, - отвечал мне Гоша значительно, - теперь ты их отловишь по одному и …
- Да нет, - сказал я . Мне их даже жалко, дураков… Сами ведь не знают, с чем имеют дело.
Гоша насторожился.
- Это очень плохая примета, - продолжал я, - это убойная просто примета. Хуже любой черной кошки. Буратино – это на самом деле Пиноккио, а его нельзя трогать. Ты разве не знаешь историю ? Не эту байду про золотой ключик, а настоящую историю ?
- Ну, отвечал Гоша, - я что-то такое слышал…

Collapse )