Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

helnwein

Про Большую Жару.

.
Я пережил Большую Жару.

Вернее, не пережил, а меня вывезли. И Ленку тоже вывезли. Я еще говорю – Лен, пойдем гулять, а она лежит улыбается вся в муравьях, глаза муравьи съели, но мне сказали, что ее тоже вывезли.
Во дворе сложены были столбы, такие длинные черные столбы, пропитанные дегтем, и они лопались вдоль, потому что были все сухие.
Мне говорят – вот ты помнишь, ты подошел к бабушкам поздороваться, а бабушки сидят но уже все сухие. Давно сидят.
Нет, не помню.
Или вот еще у меня спрашивают– ты помнишь, как Машина Привезла Воду ?
Ну да.
Дышащая домна. Решетка, забитая огромными стрекозами, жуками, слюдяными крыльями доисторических насекомых - Радиатор. У Машины были клыки, громадные железные клыки – я подошел чтобы подержаться за клык.
Шершавое горячее железо.

Дачная бочка – чугунный чан, вросший в землю – высохла до дна. Хотя нет, дна я просто не видел, я держался за неровные горячие края бочки и смотрел в бездонную темную шахту – воздух там был сырым и гулким, я знал, что внизу, на самом дне, оставались темные обитатели чана.

И я все вслушивался, вслушивался в их подводный ход.
little red

Портье

1. Пистолет хороший, тяжелый.

Осколки зеркал были вмурованы в глинобитные стены – для красоты. А портье там был в cиней шапочке; «Отнесите в сто шестнадцатый», - сказал я ему, а сам пошел наверх пешком. На лифте я не хотел, там был плохой лифт, шерстяной лифт – узкий тесный лифт, обшитый изнутри персидским ковром. Он не шел, он полз вверх, медленно, цепляясь за медленную железку на каждом этаже, и хотелось уже чтобы он сорвался, потому что дышать было нечем. Жарко было. Кондиционера в номере не было, конечно. И кровать была о восьми ногах – там все кровати были о восьми ногах. Пистолет я провез в чемодане, просто так взял и провез, он был тяжелый и спокойный, я любил его держать, это был мой хороший холодный пистолет. А с утра кончики пальцев немели. Я мылся под душем, горячей водой и водой холодной, зажмурившись, чтобы жидкое мыло не попадало в глаза, но пальцы все равно немели, я начинал их чувствовать только днем.

2. Коробочку в угол зашвырнул.

Я знал, конечно, зачем меня вызвали. Рано или поздно все должно было этим закончиться, рано или поздно я и сам сорвался бы. Я приходил и сразу падал на кровать, но иногда я просто сидел за столом напротив зеркала и отдыхал, подперев голову пистолетом, закрыв глаза. Руками я поддерживал железную опору, балансировал, головой покачивая. Рукояткой пистолет упирался в стол, а стволом – в мой подбородок, в нижнюю челюсть. Все равно через неделю я купил антидепрессант. Я его купил когда пальцы стали неметь. Это была белая пластмассовая баночка и внутри гремело. А на этикетке была изображена танцовщица и она была вся в лентах. Вся.
Я, как только увидел, что она вся в лентах, тут же закинул банку куда-то в угол, за кровать о восьми ногах, и она там загремела. Но потом я успокоился, нашел эту банку – внутри были гранулы, жесткие и какие-то мыльные, на вкус они были как мыло.

3. Легко.

Никакого толку от них не было, конечно. Я отдыхал на пистолете, подперев им голову и закрыв глаза, как обычно - чтобы в зеркало не смотреть. Балансировал, головой покачивая. Рукояткой он упирался в стол, а стволом – в мой подбородок, в нижнюю челюсть. Он так удобно, жестко и холодно туда упирался, но холод постепенно проходил – от моей руки нагревалась сталь. Руками я поддерживал мою опору, большой палец лежал на спусковом крючке – я закрыл глаза и тут вспомнил, и тут подумал, что она вся в лентах, нажал сильнее, преодолевая преграду, медленную пружину и вдруг легко сорвался: Клац !, железо долбануло снизу в челюсть и об стол и я еще подумал: а почему это -


+ + +



Лифт был тесный, шерстяной и жаркий, и он шел, полз медленно-медленно, и портье подумал, что вот, чемоданы и шапочка синяя. Что ничего уже не будет. Он коснулся кончиками пальцами ворсистой стенки лифта, улыбнулся и вспомнил того, из сто шестнадцатого номера, дыру в потолке и веерообразный рисунок крови на стенке; «Клац!», подумал он, когда лифт зацепил медленную железку; ему стало легко и забавно, будто всего его выстелили изнутри шершавым ворсом, и все вился, вился орнамент без мысли - осколками битого зеркала, цветными окошками глинобитных узоров; картонным и легким был его череп, и персидская пыль вместо крови, а вместо костей – шерстяные волокна, и когда лифт пришел наконец на четвертый этаж, его нашли там на полу - всего высохшего и измочаленного, будто выжатого – раздробленные кости держались на одних сухожилиях, бумажный раздавленный череп свернулся набок, и с тех пор никто уже не пользовался лифтом – людоедом.