Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

helnwein

музыка для декабря

Фильмы, саундтреки которых хочу. Но нигде нет. (

«Казанова» Феллини.
«Господин оформитель».
«Широко закрытые глаза».
«Голод» (где Денёв и Боуи).
«Ночной портье».
helnwein

АИ-95 (джаз)

--- картина мира дробится прямо на глазах, и вот уже знаешь, что эти капли
смажут тебя и фонари за лобовым стеклом, когда их тени ползут по твоему лицу
и ты ныряешь, надев очки на резинке, в стопроцентную влажность, в электрический дождь, оставляя за собою светящийся след, как океанская рыба, четырехглазая, на зимних шипах, в пронизанной оранжевым светом фонарей акварельной картине,
распадающейся на капли, бегущие вниз по стеклу и оставляющих тени на нарисованном в журнале лице, на серой коже сидений и мерцающих в такт
тиканью метронома, оранжевого поворота ---
word

ЖЖ-1911

«Освободить» - нет, не могу. Я часто думаю писать Вам и не пишу, потому что мне кажется всегда, что Вы знаете, что я думаю обо всем . И в сегодняшнем Вашем письме нет никакого вопроса, а у меня ответа – словами.
Ваша безумная гордость (красивая гордость – красивая и жуткая, как многое в Вас) заставляет Вас говорить об «унижении» и о «языке Ваших горничных». Унижения нет и не может быть. Если любовь, - она не унижает, а освобождает, в ее солнце все меркнет – и своя гордость. Но это не она, а влюбленность – ночное, ну, да – «ветер и звезды», не больше звезд и ветра, а как ветер и звезды – и здесь нет унижения – Вы знаете все это, как знаю я.
Это не первое – солнечное, а второе – ночное. За словами «ветер и звезды» , «унижение», «язык моих горничных» мне ясно видно все ночное, все, что вызывает к бытию их заклинательная сила: ночи без рассвета, «неровный топот скакуна», кожа перчатки, пахнущая духами, цыганские песни, яд и горечь полыни, шлейф, треплющийся по коврам, звенящие за дверью шпоры, оскаленная пасть двери, захлопывающаяся и выводящая на ветер и на звезды, на уничтожение, а не унижение, на «язык», или вещее бормотание всех на свете – и Ваших горничных, и гусаров, и поэтов, и лакеев.
Конец этого: горечь полыни, оборванная струна скрипки, желтый, желтый закат бъет в неизвестное окно, и «женщина» (только женщина – никто) с длинным шлейфом свистит «мущину» (тоже никто, без лица) мертвыми губами, а «мущина», как собака, ползет на свист к ее шлейфу. Все это Вы знаете, не испытав, как я знаю, испытав. Все это я увидал за Вашими словами.
Но, Боже мой, милая, Вы не этого хотите и я не этого хочу. Знайте, если Вам нужно знать, что, когда ветер и звезды, то я слышу – Вашу ноту. Так же знайте, что все, что Вы писали в письме без обращения (о себе), я знаю. Я не верю ни в какие запреты здесь, но на небе о нас иногда горько плачут.
То, что Вы написали в этом письме, я знал и без письма, я чувствую это всю осень, чувствую тревожно. Я не только молод, а еще бесконечно стар. Чем дольше я живу, тем больше научаюсь ждать настоящего звона большого колокола, я слышу, но не слушаю колокольчиков, не хочу умереть, боюсь малинового звона.
Примите все это, как написано, не иначе, развяжите сама все несвязное.
Я не могу и не хочу освобождать. Иначе, чем есть, не могло быть. Мне это очень, очень нужно. Вам также. Всякая красота может «переменить и создать новое».

Господь с Вами,

Целую Вашу руку.


Александр Блок.

15 ноября 1911