Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

little red

Яблочный человек. Сочинение

'

'Ах она проклятая баба!
Гофман.

Все из-за того, что я разбил папин айфон. Он был такой красивый и блестящий и под прозрачным стеклом там двигались цветы и разные узоры, мне захотелось их ощутить, потрогать, а стекло мешало.
Ну все, сказал мне папа, я долго тебя терпел, но теперь я сделаю из тебя.. знаешь кого ? Яблочного человека ! Мама пыталась унять его, но без толку. Он схватил меня за руку и потащил на рынок, покупать яблоки, потому что Яблочный человек - это такой человек, которого кормят яблоками и только яблоками, пока он не начнет зеленеть, и дервенеть, и принимать, и извергать из себя только яблоки, пока яблочный сок не потечет у него по жилам вместо крови, и когда он наконец оцепенеет, превратится в подобие суховатого деревца с травянистыми волосами, с диким зеленым яблочным мясом поверх волокнистых костей, и вот тогда его помещают в  яблочный уксус, где он может храниться много-много лет, и достают по праздникам, чтобы полакомиться и угостить друзей,  раньше у многих были такие Яблочные люди в погребе или на балконе, но знаешь, почему Яблочных людей запретили ? Потому что в этом полусне, в этом смертном оцепенении они продолжают чувствовать и сознавать то, что с ними происходит, как от них отрезают мясо ломтиками, как ломают или рубят топором на куски, и вот с сегодняшнего дня мы начнем кормить тебя яблоками, только яблоками ! Так говорил он, когда тащил меня за руку, а мама бежала следом и умоляла - ну пожалуйста, не надо, оставь его, он ведь еще ребенок, но он притащил-таки нас на главный рынок Гуякиля, где среди дурианов, мантиссы и сушеных обезьяньих голов мы нашли наконец продавщицу яблок, черную, всю сморщенную носатую старуху, но она все не хотела уступать цену, и в конце папа стал орать ей что-то, и швырнул в лицо ей горсть монет, потом сгреб яблоки в сумку и двинулся прочь, расталкивая всех, а старуха кричала и визжала ему вслед:  Te pones debajo del cristal, del cristal !,  но папа все тащил меня за руку, удерживая другой рукой сумку, и мы уже отошли далеко от рынка, когда я увидел, что у мамы лицо белое, и потом, уже на тихой боковой улице,она сказала папе:  это значит, что ты попадешь под стекло, под стекло.
Я услышал только шелест- сверху и сбоку.
А потом был блеск, и этот звук - похожий на хрустящей всхлип, а за ним - грохот и осколки, осколки, и только когда папа косо разъехался и стал распадаться, ползти пополам - только тогда я понял, что это сорвалась из проема окна огромное витринное стекло и рассекло его поперек надвое. Та половина, что с головой и руками, осталась торчать посреди улицы, глядела стеклянными глазами, пуская слюну и все шарила, шарила руками в пыли, будто пытаясь сгрести рассыпавшиеся яблоки и сияющие осколки стекла. Вторая же половина не упала, пересекла на заплетающихся, нетвердых ногах улицу насикось, а затем, взбрыкнув, свалилась на обочину, в канаву. Потом выяснилось, что она провалилась в сточный коллектор, но тогда, во всеобщей суматохе, ее потеряли, и во Владивосток отправили из Гуякиля только половину папы, которую поместили в дубовую бочку и залили для сохранности смолой.
Вторую же половину нашли спустя две недели, уже изрядно объеденную собаками, которые и вытащили ее из-под земли; ее отмыли, и покрыли позолотой, расписали узорами и украсили цветными стразами, и выставили в витрине, посмотрите, синьоры, как от человека, заплатившего полцены за яблоки, осталась от самого половина - и  так прошло еще изрядно времени, пока консул его наконец не опознал, и ноги его, таким образом, оставались в Гуякиле тогда как голова уже прибыла во Владивосток.
Вот так мой папа стал самым длинным на свете.

Илл.: Ника Гольц
little red

На середину площади не надо ходить.

Все огни — огонь.
Х.Кортасар.



Море блестит через зубчатые листья. Я лежу на теплой каменной кладке, наверху старой стены, меня скрывает ветка дерева. Я их всех вижу, а  они меня нет. Просыпаюсь и всех-всех вижу. Вот они опять приехали, выходят из автобуса на раскаленную солнцем площадь, побольше и поменьше, белые, и красные, и синие, и разноцветные. Некоторые катят такие квадратные штуки на колесах, они шумит, раньше я их боялся, а теперь нет. Они мне не сделают вреда.

На середину площади не надо ходить. Там какие-то заросшие травой черные камни и не надо туда. Днем горячие камни мостовой обжигают лапы, а ночью туда тем более не надо ходить. Камни на площади гладкие-гладкие, горячие, а ночью холодные... истершиеся камни, они всегда тут были. И раньше. Но я не знаю,  что значит 'раньше'... Вот раньше было холодно и не было автобусов и людей,  а сейчас тепло. А потом снова не станет автобусов и людей, будет холодный ветер с моря, прямо в шерсть, и есть хочется, но потом все равно будет снова тепло. Вон в тени вдоль стены скользит, как тень, Серый. Это он мне ухо порвал. Ну, а я тоже располосовал ему всю морду, когда он сунулся ко мне сюда, за угол. Ну вот, я сижу тут в тени листьев, на стене, иногда выхожу, а иногда просто сижу или сплю. Но когда они подходят, большие и небольшие, и видят меня, я просыпаюсь, потому что иногда оставляют поесть. Тянут руки, но трогать себя  не даю. Хуже всего, когда они орут и визжат, особенно те что помельче. Я спрыгиваю сразу назад, в тень к дереву, там дерево шершавое и его можно когтями драть… Да, визг был. И стон, стон стоял везде. И дым, был горьковатый сладкий дым, раньше это был большой город, это сейчас здесь только маленькая деревенька у моря, стершиеся камни площади, несколько деревьев… 

Я ее сразу заметил, как только она вышла, заметил и голову поднял. Она была не такая как все они, даже издалека не такая. Он  все разноцветные и толстые и все какие-то обтянутые и шумные, а она была в чем-то длинном, в длинном сборчатом таком и узком и матовом — как бы струящемся, когда она шла; тонкие руки и выступающие ключицы и черные волосы, короткие и вьющиеся кольцами, и она сразу меня увидела. С ней кто-то был, но я не помню. Он сказал: «Ого. Ай да котик». Тон был насмешливый, ненавижу такой тон, но мое внимание было уже не с ним, потому что видел ее уже близко, с моей стены почти вровень со мной, ее глаза, у нее были темные немигающие глаза и тихий голос. 'Какой странный цвет... как .. Как медь'. И потом, еще тише:  «Он не котик...» И, обращаясь ко мне : «Ты ведь мужчина, да.. ? Мужчина и свирепый воин». 
«Пойдем' - услышал я,- это к ней опять обращался тот, Кто-то - Ухх, как он смотрит, это ж дикий котище, поцарапает еще...» И они ушли. А потом стемнело, и я уснул.

Но я не долго спал, меня разбудил крик, люди бежали от автобуса и был запах гари, на площади горел огонь. Я вскочил на все четыре лапы, шерсть стала дыбом. Горел один из пустых автобусов. Был топот многих ног и крики - бежали тушить - и был дым, я спрыгнул со стены и шарахнулся в тень, потому что на площади было ярко от огня. На площади было ярко от огня, потому что они все туда сбежались. Их было видно как на ладони. Мы прорвались с моря, со стороны порта, а те что зашли с северных ворот уже потеряли многих людей, и когда зажгли город с трех сторон, не щадили уже никого. Визг стоял над городом, визг и плач. Они все бежали к центру площади, к храму, большие и маленькие, многие со своими пожитками и скарбом, и это было то что нам надо, потому что храм тоже горел и их было видно как на ладони, когда началась резня. На камнях можно было споткнуться, скользкими были камни. Из доспехов на мне оставался только медный панцирь-торс, шлем с меня сбили еще днем, поэтому она сразу и узнала меня. И я ее тоже - сразу ее узнал и схватился за меч, рукоять меча скользила в руке от крови. Она была в этом своем узком длинном платье, черные волосы растрепались медузообразно, она закрыла рот ладонью и я видел только ее глаза и отблеск пламени в них, ужасом было искажено это лицо, но все равно она оставалась красивой, самой красивой на свете. Храм полыхал уже вовсю и раскаленное горящее дерево казалось прозрачным через квадратный каменный проем между колоннами входа. Она бросилась, закрыв лицо руками, прямо в эти двери, и я за ней. Кажется, позади орали 'Стой, назад !', а дальше был рев пламени и треск ломающегося дерева и грохот, когда стропила рушились вниз.

-
Ну вот. Я сижу тут в тени листьев, на стене, иногда выхожу, а иногда просто сижу или сплю.Когда тепло, сюда приезжают автобусы с людьми. Их ведут к середине площади, туда, где лежат заросшие колючей травой черные каменные блоки, торчат обломки колонн - все что осталось от храма. А когда холодно, автобусов нет. Сейчас холодно и ветер с моря забирается прямо в шерсть. Я теперь один, Серого увезли. Поставили большие железные клетки и положили рядом еду, а когда холодно, очень хочется есть, и туда пришел Серый и еще многие коты с дальней улицы, их всех закрыли в клетки и увезли. Я не знаю, сколько раз было тепло и холодно и потом опять тепло с тех пор. Я теперь мало хожу,  трудно стало ходить и лапы болят, чтобы прыгать вниз. Меня легко узнать — я большой, у меня короткая шерсть медного цвета, одно ухо порвано. Я обычно сижу на старой каменной стене, той, что прикрыта ветками, прямо рядом с остановкой. Когда будет тепло, снова будут люди и автобусы, может быть, она снова приедет.
little red

Дверь в лето - II

Between skin and skin, there is only light.
John Fowles, 'The Magus'


Красный штурвал поворачивается и, как пробку, выталкивает алюминиевую дверь наружу. Забыть этот тонкий самолетный керосинный воздух. Первый шаг совпадает с первым вздохом - легкие наполняются запахом иода, тмина и разогретого солнцем шалфея. Держась за шаткий поручень, еще холодный - жмуришься, моргаешь, привыкая к новым цветам. Глаза, сетчатка, привыкшие к городским полутонам, еще не могут принять такого белого, как этот аэродромный бетон, такого синего, как эта полоса моря
Дальше -  шаг на шаткий трап и по гремящим ступенькам топ-топ вниз, и подошвой чуешь решётчатые ступени. А кгда уже стоишь внизу - тонкий лен рубашки будто парит над кожей - он как после утюга,  отлаженный и теплый - но кожа еще помнит самолетный кондей. 
Стоишь на аэродромном шершавом бетоне и через тонкие подошвы ощущаешь стыки, неровности, снова вдыхаешь это  воздух и понимаешь - головой понимаешь, что все позади, что больше ничего не будет- но тело еще отказывается понять.

Все то, что сознание жадно вбирает в себя,  но еще не может назвать, обозначить. Вот, скажем, шары эти, тяжелые стеклянные шары в грубой плетеной сетке, чтобы ветром белую  занавеску не вытягивало с балкона к морю, я не знаю, как они называются, ну, такие... 
Так вспоминай.
Или вот - волосы прядями  ложатся от  морской воды и соли и не нужно всех этих гелей. Или - хорошо бы расставить шезлонги. 
И прошлогодние красные и белые шуршащие листья, сухая ваниль, по углам не дометенная, а ладно, пусть - кстати, куда ты дел кремы от загара, мы же разоримся тут их покупать. 
Ведь скоро будет совсем жарко. 
Нужно будет закрывать ставни от этого солнца.

Все что было, сброшено, заброшено и забыто в кладовке- 'воробьиные кофты и грязь по числу щелочей', разводы реагента на тяжелых ботинках, эти мои походные длинные штаны, все темное, тоскливое, не маркое...Зачем тебе куртка. Она тебе больше не понадобится. 
Сжечь бы все это- но я уже забыл, где и зачем. 

...Да, и часы - туда же. 
Книжку только оставь, Фаулза своего.

Да, полностью, совсем, все. Ныряй, а я за тобой. И в тот момент перед прыжком, но после всплеска воды, когда уже набрал полные легкие воздуха и видишь сквозь голубую линзу бассейна  играющие полосы солнца, блики воды на твоем нагом теле -  ты, разводя руками, уже готовишься вынырнуть,  чтобы обернуться, собрать на затылке мокрые волосы - вот тогда окончательно понимаешь, что больше ничего не будет, что все закончилось, все позади. 
Что мы стали уже совсем взрослыми. 

Что закончился Карибский кризис, давно убран трап и растворился в синем небе, будто его  не было, самолет, и впереди-  только лето, только долгие, благодатные семидесятые.
helnwein

(no subject)

В детстве я думал, что борода – это продолжение лица.
Вот бывает, что у некоторых людей начинает расти горб. А бывает, что лицо вытягивается вниз. Оно все растет и растет. И чтобы как-то замаскировать это уродство, люди отращивают на лице густую щетину.
Самые запущенные случаи – а их я видел в книжках - это лицо, раздвоенное снизу и заткнутое за ремень, или лицо, волочащееся по земле.
Для успокоения я однажды я спросил у мамы: а у меня будет борода ?
И, к ужасу моему, получил ответ, что да, конечно, будет.
Но (невозмутимо продолжала она) - бороду всегда можно будет отрезать. Ножницами.
Р-раз – и нет бороды !
helnwein

полуденный skin-deep

я заблудился в лабиринте смыслов
которые тенями бродят
по потолку моей каюты
как отражения воды и света

и разворачиваюсь к ветру
под скрип уключин или
колец, продетых в петли
как ровное теченье мысли, как зыбкое
теченье или как холст незагрунтованный, с петлистым светом солнца

так остается соль на коже, и все что есть – сухие камушки в карманах
поверхность кожи, деревянная расческа, ветер с моря
есть зыбкая поверхность смысла
он светлый, выгоревший ровно
и на воде, слоями - зыбкие разводы солнца

тень пловца под водной рябью
сопротивление воды, вода
разводит пряди на прямой пробор как мокрая расческа
плеск воды у борта
и разворот по ветру в такт движенью крови

сохнущая соль
на коже, пахнет солнцем
льняная мятая рубаха
смотреть как камни красит солнце и путает на скалах тени
на босу ногу, потому что камни
и
всем, всему,

всегда